Истории

Список разделов Личные разделы Персональные форумы наших участников Форум Сью

Модератор: Сью

#1 Сью » Пт, 28 июня 2019, 0:48

Изображение
Сью
Автор темы
Откуда: Евпатория
Сообщения: 7213
Темы: 85
С нами: 9 лет 7 месяцев


Re: Истории

#3 Сью » Пт, 28 июня 2019, 0:53

Понимают ли нас маленькие дети? И если понимают, то как?

Отрывок из книги Катерины Мурашовой "Любить или воспитывать?"

Кусок хлеба для блокадной бабушки

"Молодые родители сидели рядышком и смотрели смущенно. Ребятенок лет полутора деловито покопался в ящике с игрушками, извлек оттуда большого резинового динозавра самого свирепого вида и ткнул пальчиком в его морду, призывая меня к совместному восхищению:
– Зюбки!
Я улыбнулась малышу и перевела взгляд на его родителей.
– Слушаю вас.
– Понимаете, он крошит хлеб, – словно за что-то извиняясь, сказал молодой папа.
– Крошит, – отзеркалила я. – И что?
– Мы не знаем, что делать! – энергично вступила молодая мама, нащупав руку супруга.
– А надо? – уточнила я.

Современное поколение молодых людей психологически грамотнее своих родителей – это однозначно. Но иногда начитаются рекомендаций в глянцевых журналах или на форумах в интернете и начинают делать такое… Я не видела ничего ужасного в крошении хлеба полуторагодовалым ребенком.

– Надо! – хором сказали молодые люди.
– Тогда рассказывайте подробно, – велела я.

История оказалась достаточно необычной. В большой по мегаполисным меркам семье имелись: родительская пара средних лет, их дочь со своей дочерью, их сын с женой и сыном (именно они пришли ко мне на прием), незамужняя сестра отца и еще совсем старенькая то ли бабушка, то ли прабабушка. В душевном комфорте последней и заключалась проблема. Пожилая женщина когда-то пережила ленинградскую блокаду и потеряла в ней всех своих близких. Младшему поколению семьи она никогда специально не рассказывала о пережитых ужасах, но кое-какие ее привычки явно имели блокадное происхождение и были хорошо известны всем многочисленным домочадцам. В том числе и чрезвычайно щепетильное отношение к хлебу. Хлеб в семье никогда не выбрасывался и не плесневел: сушили сухари, которые потом использовали в хозяйстве или, на крайний случай, холодной зимой скармливали птицам. И надо же так случиться, что младшему ребенку, которому тетка показала, как кормят птичек, необычайно понравилось крошить в пальчиках хлеб. "Гули-гули!" – кричал он за столом в кухне и крошил на пол выделенный ему к обеду кусочек. Пытались запрещать. Ребенок, который как раз находился в возрасте, в котором дети устанавливают границы, позабыл о первоначальном чувственном удовольствии и удвоил усилия в направлении: "Нельзя? А вот я сейчас вам…" Заметив, что больше всех нервничает и кипятится старенькая бабушка, стал крошить хлеб демонстративно и нарочно в ее присутствии.

– Можно, конечно, вообще не давать ему ни хлеб, ни булку, – рассуждал отец. – Но, во-первых, он их любит и просит – ведь мы по традиции обедаем все вместе и хлеба у нас едят много, а во-вторых, он позавчера начал крошить печенье… С другой стороны, можно просто бить по рукам (именно это нам посоветовали на одном психологическом форуме) – но нам с женой не хочется начинать воспитание сына с такого шага. Должен же быть какой-то внутренний нравственный закон…
– Да-да, – подхватила я. – Тот самый, который так поражал старика Канта…

К этому времени я уже знала, что папа недавно окончил философский факультет Санкт-Петербургского университета и теперь учится в аспирантуре и работает учителем в гимназии.

– Да он же еще и не поймет, за что его наказали, – быстро добавила мама малыша, трогательно ограждая мужа-философа от моих возможных насмешек. – Ведь они до этого вместе с теткой крошили на улице хлеб голубям. И ничего нельзя ему объяснить – он просто по возрасту не может понять ни про блокаду, ни про хлеб. И бабушку жалко – она потом таблетки глотает, и у нее давление скачет! Мы просто не знаем, что делать…

Малыш и его большая семья мне нравились. Они стояли друг за друга и заботились о бабушкином душевном комфорте. И эта традиция совместных обедов… Хотелось им помочь.

– В полтора года ребенку действительно еще нельзя практически ничего объяснить рационально и тем добиться изменения в его поведении, – согласилась я. – Но вот эмоциональный отклик у младенцев есть уже в первые часы жизни. Эмоции дети читают прекрасно. На них и попробуем опереться. Сейчас я расскажу вам, что надо сделать, а вы уговорите бабушку…

Очередной обед малыша оказался приватным – только он и бабушка. Родители спрятались за кухонной дверью. Получив в свое распоряжение кусочек черного хлеба, мальчишка хитро взглянул на бабушку и занес ручку над полом. Бабушка присела рядом на табуретку и начала рассказывать… Зная, что правнук ее все равно не понимает, она говорила о том, о чем не позволяла себе вспоминать уже много лет. Снова падали фашистские бомбы, снова гибли под развалинами и падали от голода на улицах люди… Вот кто-то вырвал полученную в очереди вожделенную пайку хлеба – и мать пришла домой к голодным детям с пустыми руками… "Уходи! – крикнул ей истощенный до последней крайности сын. – Где наш хлеб? Ты, наверное, сама его по дороге съела!"

Голос бабушки дрожал и прерывался. Она держала в высохшей руке кусочек хлеба-кирпичика, и редкие старческие слезы падали на него. Замер малыш. Зажимая себе рот рукой, беззвучно рыдала за дверью молодая мама, с ужасом представляя себя на месте той блокадной женщины…

Неделю после этой сцены ребенок, которому протягивали кусок хлеба, прятал ручки за спину. Потом потихоньку стал есть хлеб и булку, но никогда больше не бросал их на пол…

– Здравствуйте! Я как раз недавно вас вспоминала! – миловидная полная женщина подошла ко мне в коридоре. На руках у нее дружелюбно булькала щекастая, приблизительно годовалая девочка. – Вы нас помните?
– Простите… – я не помнила.
– Крошеный хлеб и блокадная бабушка…
– А, да-да, конечно! – я тут же вспомнила. – Как мальчик?
– В этом году в школу пойдем, – с гордостью сказала мама. – Вот сестренка родилась, он с ней так хорошо возится…
– А бабушка?
– Бабушка умерла. Уже три года. Он ее и не помнит почти… А в начале этого года мне воспитательница в саду как-то и говорит: знаете, у вашего сына по занятиям и с детьми все хорошо, но вот я обратила внимание – он как-то странно к хлебу относится. Другие дети и не едят его почти, откусят и бросят, а он не только сам крошки не уронит, но и если с чужого столика упадет, обязательно вскочит и поднимет. Да еще и говорит: нельзя, нельзя! Тут-то я все и вспомнила. И вас, и бабушку нашу, и блокаду. Поплакала даже. И мужу рассказала…
– Да, это он, – больше себе, чем женщине, сказала я. – Тот самый внутренний закон, о котором говорил когда-то ваш муж. Если вашему сыну никто не расскажет историю с хлебом и бабушкой, он так никогда и не узнает, откуда идет его уверенность в непреходящей ценности хлеба и необходимости бережного к нему отношения. Но навсегда сохранит его и когда-нибудь постарается передать своим детям…"
Сью
Автор темы
Откуда: Евпатория
Сообщения: 7213
Темы: 85
С нами: 9 лет 7 месяцев

Re: Истории

#4 Сью » Пт, 28 июня 2019, 1:02

Герой Советского Союза, один из самых популярных и любимых в армии военачальников. Генерал-полковник И.М. Чистяков:

"Приносит мне председатель трибунала бумагу:
- Подпишите, Иван Михайлович! Завтра в 09:00 хотим новобранца у Вас тут перед строем расстрелять.
– За что, - спрашиваю, - расстрелять?
– Бежал с поля боя. Всем другим трусам в назидание.
А я эти расстрелы, скажу тебе, терпеть не мог. Я же понимаю, что этот молокосос вчера за материну юбку держался, дальше соседней деревни никогда не путешествовал. А тут его вдруг схватили, привезли на фронт, не обучив как следует, сразу бросали под огонь.
Я ведь тоже (даже в книжке своей об этом пишу) с поля боя по молодости бегал. И не раз, пока дядя (я под его началом был) своими руками пристрелить не пообещал – и я был уверен, что пристрелит. Это же стра-а–ашно! Взрывы, огонь, вокруг тебя людей убивают, они кричат: с разорванными животами, с оторванными ногами-руками... Вроде и мысли в голове о бегстве не было, а ноги тебя сами несут, и всё дальше и дальше.
Ох, как же трудно со своим страхом справиться! Огромная воля нужна, самообладание, а они с опытом только приходят. С ними люди не родятся.
И вот этого мальчишку завтра в 09:00 возле моего КП убьют перед строем...
Спрашиваю председателя трибунала:
- А вы разобрались во всех деталях его воинского преступления?
Тот мне:
- А чего тут разбираться? Бежал – значит, расстрел, о чём тут ещё можно разговаривать? Всё ясно.
Говорю:
- А вот мне не ясно из твоей бумаги: куда он бежал? Направо бежал, налево бежал? А, может быть, он на врага бежал и хотел других за собой увлечь! А ну, сажай свой трибунал в машину и следуй за мной – поедем в эту часть разбираться.
А чтобы в эту часть проехать, нужно было обязательно пересечь лощину, которая немцем простреливалась. Ну, мы уже приспособились и знали, что если скорость резко менять, то немецкий артиллерист не сможет правильно снаряд положить: один обычно разрывается позади тебя, другой впереди, а третий он не успевает – ты уже проскочил.
Ну, вот выскочили мы из-за бугра и вперёд. Бах-бах, - пронесло и на этот раз. Остановились в перелеске, ждём – а трибунала-то нашего нет, не едут и не едут. Спрашиваю шофёра:
- Ты точно видел, что немец мимо попал?
- Точно,- говорит, – оба разрыва даже не на дороге были!
Подождали мы их с полчаса и поехали дальше сами. Ну, всё я там выяснил, насчёт новобранца: бежал в тыл, кричал «Мама», сеял панику и т.д. Поехали обратно.
Приезжаем на КП.
- Что случилось с трибуналом? - спрашиваю.
– Ничего не случилось,- мне говорят. - Они сейчас в столовой чай пьют.
Вызываю командира комендантского взвода, приказываю немедленно доставить трибунал ко мне. Через пять минут приводят ко мне эту троицу. Один ещё печенье дожёвывает. Спрашиваю:
- Куда вы делись? Почему не ехали за мной, как я приказал?
- Так ведь обстрел начался, товарищ генерал-полковник, поэтому мы назад и повернули.
Говорю им:
- Обстрел начался, значит, бой начался. А вы меня бросили в этом бою, струсили. Кто из вас законы военного времени знает? Что полагается за оставление командира в бою и бегство с поля боя?
Побелели. Молчат. Приказываю командиру комендантского взвода:
- Отберите у этих дезертиров оружие! Под усиленную охрану, а завтра в 09:00 расстреляйте всех этих троих перед строем!
Тот:
- Есть! Сдать оружие! На выход!
В 3 часа ночи звонит Хрущёв (член Военного Совета нашего фронта):
- Иван Михайлович, ты, что, вправду собираешься завтра трибунал расстреливать? Не делай этого. Они там уже Сталину собрались докладывать. Я тебе прямо завтра других пришлю взамен этого трибунала.
- Ну, уж нет,- я Хрущёву говорю. – Мне теперь никаких других не нужно! Только этих же хочу.
Тот засмеялся, говорит:
- Ладно, держи их у себя, раз хочешь.
И вот аж до самого конца войны мне ни одного смертного приговора больше на подпись не приносили..."
Сью
Автор темы
Откуда: Евпатория
Сообщения: 7213
Темы: 85
С нами: 9 лет 7 месяцев

  • 1

Re: Истории

#5 Сью » Пт, 28 июня 2019, 1:16

Рассказ тринадцатилетней Маши Афанасьевой из Краснодара, отправленный на конкурс дневников приёмных семей. Маша говорит, что родилась сразу четырехлетней. Ей было четыре года, когда ее удочерили.

"Я ничего не помню.
Я не хочу ничего помнить.
Я хочу забыть то, что иногда мелькает в моей голове.

Я родилась сразу четырехлетней. Долго-долго не могла понять, что со мной происходит. Какая-то серая пелена окутала и скрывала мое раннее детство. Всё в тумане, хмурое, злое… Постоянное чувство беспомощности и постоянный плач моего маленького брата. Он всё время хочет есть. И плачет. И плачет. Этот плач преследует меня и сейчас.

Смотрю на рыдающего ребёнка на улице, и сердце замирает. Я вглядываюсь в его личико — нет, не худой, в руках бублик. Смотрю на его маму — красивая, молодая, хорошо одетая… трезвая! Так что же ты плачешь?! У тебя всё есть! Так и хочется крикнуть этому мальчишке — постой, не реви, прекрати рыдать! Ты даже не понимаешь, какой ты счастливый! Обними свою маму и не отпускай! Никогда не отпускай!!!

Больше всего на свете я боюсь потерять маму. Мою мамочку, у которой я родилась, когда мне было четыре года.

Помню, как ждала свою биомаму, биобабушку в приюте. Помню, как бабушка пришла. Я сегодня не ела конфеты и отдала их ей, попросила передать Ванюше. Она взяла. А через неделю принесла мне их как угощение… только половину. Я была рада и этому. Бабушка сказала: «Жди меня», и больше я её никогда не видела.

«Добрые» люди сказали, что меня вряд ли заберут. Мама пьёт, бабушка пьёт, папа сказал, что я не его дочь. В приёмную семью меня тоже не возьмут, потому что ко мне довесок идёт — Ваня, мой братишка, а он больной. Никому не нужны больные дети.

Я сразу всё поняла. Я и не ждала, я знала, что никому не нужна. Если родные люди не приходят за мной, значит, я плохая. Самая плохая девочка на свете. Это я во всём виновата! Это из-за того, что я не могла успокоить вечно плачущего брата, нас забрали из дома. Я готова к любому наказанию.

Когда не ждёшь, не надеешься — становится легче. Всё вокруг безразлично. Мне было все равно, что я ем, что пью, во что одета, куда нас ведут, зачем. Я уснула, даже не уснула — я умерла. Сначала внутри, а затем мое тело, поддерживая меня, не захотело жить.

Мне было очень плохо. Больно. Но я это заслужила. Уколы, капельницы, таблетки и тишина… долгая изнуряющая тишина. Вдруг — у моего уха чье-то дыхание. Голос. Неожиданно стало тепло и мягко. Я открыла глаза. Кто-то держит меня на руках. Без суеты, как-то неспешно, нежно, но очень крепко. Кто-то меня покачивает и шепчет на ухо невнятное. Вспомнить не могу, то ли песня, то ли молитва. Я быстро закрыла глаза. Вдруг это сон и он уйдёт. Нет-нет! Сон, не уходи! Мне так хорошо сейчас!

Именно этот момент я вспоминаю чаще всего. Это была моя первая встреча с мамочкой. Её сын заболел. В больнице Мише стало легче, он заснул. Мама уложила его и, укутав меня в свою кофту, качала меня на руках. Помню её руки, поглаживающие мои волосы и убирающие их с лица. Помню её запах, помню шепот у моей щеки. Помню, как боялась открыть глаза. Как слезы предательски лились из глаз по щекам, как мама вытирала их мягкой ладошкой. А затем её слезы начали падать на меня. Я помню, как завыла… не заплакала, а завыла, как собачонка. Боль, которая сидела во мне, вырвалась наружу в самый неподходящий момент. Не открывая глаз, я выла. На всю больницу. Прибежали врачи и забрали меня у мамы. Я не могла простить себе, что не сдержалась, ведь если бы я молчала, объятья продолжались бы вечно.

Следующий раз я увидела маму уже в приюте. Время, которое она навещала меня, было очень тяжёлым. Я изо всех сил старалась не верить, не ждать её. А может, просто ничего не понимала. Сейчас сложно сказать.

Однажды утром мама забрала меня домой. Такой красивой я ещё никогда не была. На мне было все новое. Платье, колготочки, туфельки, кофточка и даже трусики. В этот день мы оставили прошлое навсегда.

В новой жизни у меня было всё. Кровать и стол, подушки и игрушки, полный шкаф красивой одежды и волшебные книги. Были Миша и Лиля. Не было лишь Ванюши… Первое время я боялась шевелиться. Старалась меньше говорить и есть. Хотела понравиться маме и папе или хотя бы не мешать им. Я не знала, как надо себя вести. И всё ждала, когда же будет плохо. Когда наказание найдёт меня. Все изменилось, когда мама сказала, что никогда и ни за что не отдаст меня никому! Что бы я ни сделала. Сказала, что я её ребенок, а она моя мама. И это решено не нами, а судьбой. А судьбе видней. Так что, сказала мама, давай пошалим! Сколько куч осенних листьев мы разбросали в этот день! Родители закапывали нас с Мишей в листву. Мама сплела яркие веночки на головы, и мы стали похожи друг на друга.

Ваня появился в доме совсем неожиданно. Я его не узнала и долго не верила, что это мой брат. Когда я поняла, кого мама привела домой, ужас наполнил меня. А вдруг он будет плакать, баловаться, шуметь?! Нас заберут из дома. Я умоляла Ваню вести себя тише, не отходила от него, чтобы он не испортил чего. А если бы испортил, мама этого бы не заметила. А случалось с Ваней что-то постоянно. Братик плохо ходил, тянул ножку, и ручка не работала совсем. Он всё ронял и разбивал, а мама только смеялась и обнимала его. Скоро я поняла, что Ване тоже не грозит изгнание, и я перестала волноваться.

Любую свободную минутку я стараюсь проводить с мамой. Мы часами сидим и болтаем о том о сём. Помню, как в большой компании мамины подружки вспоминали, с каким весом и ростом родились их дети. Как они первый раз увидели своих малышей. У меня земля из-под ног ушла. Я не могла дышать. Мама улыбнулась и сказала, что Мишенька родился 3800 и 52 см, Машенька родилась 3200 с ростом 47 см, а Ванюша 2700 с ростом 45 см, а Лиличка 2100 и 44 см, и рассказала, как первый раз нас увидела, какие мы все были хорошенькие и родненькие и что она почувствовала. Я так мечтала, чтоб это было правдой, что вскоре поверила в эту прекрасную сказку и заменяла ею свои тяжелые воспоминания.

Мама часто укачивала меня, завернув, как малышку. Обожаю эти моменты. И даже сейчас, когда меня что-то волнует, сажусь рядом с мамой, беру её за руку и понимаю, что нет ничего родней, чем этот запах, добрая улыбка, заботливый взгляд. Удивительно, но где бы я ни была, чем бы ни занималась, у меня перед глазами мамины глаза. Они могут быть веселыми, грустными, радостными или тревожными, уставшими или искрящимися. И всегда любящие! Мама смотрит на меня с гордостью или тревогой… но никогда с безразличием или упреком. Я, вернее мы все, стараемся быть похожими на нашу маму. И желаем всем детям на земле видеть такими мамины глаза."

2017 г.
на фото автор рассказа Маша

Спойлер
Изображение
Сью
Автор темы
Откуда: Евпатория
Сообщения: 7213
Темы: 85
С нами: 9 лет 7 месяцев

Re: Истории

#6 Сью » Вс, 3 ноября 2019, 11:32

О сочувствии

Мой сын обладает почти уникальным свойством. Он умеет сочувствовать. Или даже не так. Он умеет поддержать человека в трудный момент. Я этому его не учила. Научила жизнь, конечно.

Когда ему было 9 лет, у нас умерла собака. Милая псина, в которой мы души не чаяли. Два дня мы просто прорыдали всей семьей. Легче не становилось. Мы с мужем решили, что надо отвлечь сына. Готовы были ехать в любые развлекательные центры. Покупать любые игры. Но ему ничего не было в радость. Как, собственно, и нам. Как мы ни старались изображать то ли веселье, то ли радость…

Через 3-4 дня сын решил, что нужно начать общаться со сверстниками. Его друзья на вопрос «как дела?» получали «у меня умерла собака».

Вечером Неник пришел ко мне, прижался и тихо сказал:

— Мама, мои друзья не понимают. Они либо говорят «ну и что», либо тут же начинают рассказывать о своем пережитом. О том, как у них когда-то кто-то умер — птичка, котик или собака. И как они когда-то это пережили. И я их слушал. Но от этого моё горе не проходило! Мне хотелось им рассказать, какой замечательной собакой был мой Барник, как я люблю его и как мне больно. Получается, если хочешь кому-то посочувствовать, нужно не бояться спрашивать о горе другого человека.

Мы с мужем не хотели сдаваться. Через 10 дней мы поехали к психологу. Специалист по раненым душам жила в прекрасном райском месте на берегу реки. По участку ходила немецкая овчарка. Пока мы любовались пейзажами, Неник с гуру психоанализа удалились в беседку. Мы же сидели и гладили чужую псинку. И понимали, что она сооовсем «не такая» и что мы сейчас не готовы полюбить другую собаку.

Сеанс завершен. Наш сын идёт к нам. Я прошу его идти с папой в машину, а сама спрашиваю мнение психолога — как он?
— Мы поговорили с ним собаке. Думаю, он переживёт.

Тут её глаза оживляются и она с большим энтузиазмом сообщает: «Вы знаете, 2 года назад у меня погибла собака. Мы год были неутешны. Потом полегчало и мы взяли вот этого парня».
Женщина-психолог радостно показывает мне на овчарку.

— Что вы порекомендуете?
— Постарайтесь отвлечь, развлечь, забыть. Спрячьте фото, не говорите о собаке. Через год все пройдёт.

Всю дорогу мы молчали. Я принимала решение. Я поступила совсем не так. Я стала жестокой мамой. Этим вечером мы на одном дыхании, лёжа рядышком и обливаясь слезами, перечитали «Маленького принца». Мы пересмотрели все фото «нашей розы». Мы нарисовали нашу собаку. Мы рассказали друг другу — что он для каждого из нас значил. Утром я почувствовала, что могу дышать. По выражению лица сына я поняла, что ему тоже легче.

Через месяц я поехала на птичий рынок и купила другого щенка. Мы легко приняли его. Не сравнивали, не относились настороженно. Мы горько и остро переболели своей потерей и теперь были снова готовы любить кого-то.

Через 2 месяца у моей подруги случается непоправимое горе — умирает её дочь. Я собираюсь навестить её в больнице. Это казалось мне непосильной задачей. Как я посмотрю подруге в глаза? О чем буду говорить? Сын подошел ко мне и сказал:

— Говори с ней о eё горе, вспоминай о Насте, пусть выговорится.

Прошло время и моя подруга, которая живет со своей раной в сердце, призналась, что в те самые острые и невыносимые часы к ней приходили толпы соболезнующих, которые тщательно старались её отвлечь, рассказывать о чужих проблемах, вести разговоры о своих. И только мой приход стал для неё утешением — мы просто горевали вдвоём, вспоминали, смеялись и рыдали.

Наши предки были мудры. Раньше не были приемлемы «интеллигентные» похороны. Приглашали теток-плакальщиц, что бы те нагнетали атмосферу. Горе нужно было отрыдать. А потом 3 раза на поминках бесконечно говорить о человеке. Причем только хорошо.

Для ребёнка есть множество болезненных значимых событий. Внимательный взрослый может не отмахнуться от них. Если ребёнок плачет о чём-то, совсем не обязательно ради родительского комфорта задушить его слёзы. Важно утешить — пониманием, лаской. И обязательно постараться перевести его страдание в вербальную форму. Услышать рассказ о том, что заставило его страдать. Стандартная реакция взрослого на боль ребенка — сделать ситуацию максимально комфортной для себя.

Милые взрослые, когда-нибудь проведите эксперимент — рассказывайте окружающим о своей боли. Вы заметите, что почти все начнут в качестве сочувствия вспоминать либо свои, либо чужие истории. Главное, чтобы близкий человек в такой ситуации не сказал «ну и что?»

Автор: Ольга Орлова
Источник: nashideti. site
Сью
Автор темы
Откуда: Евпатория
Сообщения: 7213
Темы: 85
С нами: 9 лет 7 месяцев


Вернуться в Форум Сью

Кто сейчас на форуме (по активности за 5 минут)

Сейчас этот раздел просматривают: 1 гость